— Ничего ты не понимаешь, Ваня: в солнечный день у нее глаза голубые, а в пасмурный — серые. Ты присмотрись получше.

Наташа, поддерживаемая мотористом и механиком, съехала с крыла и, почувствовав под ногами землю, выпрямилась. Ныла поясница, затекли ноги. Полтора напряженных часа, проведенных в тесной кабине, давали о себе знать.

— Умаялась, голубушка, — сочувственно вздохнул Беднов, — на-кась, молочка хлебни чуток.

Он осторожно, чтоб не расплескать, протянул девушке небольшую кринку с кислым молоком. И, видя ее удивленный взгляд, пояснил:

— Я тут у местных разжился. Да ты пей. Невелика корысть: на табачок сменял.

Наташа с удовольствием отпила несколько глотков и вернула кринку:

— Спасибо!

Беднов, многозначительно посмотрев на моториста и оружейника, сказал, солидно откашлявшись:

— Ну, Наталка, за спасибо вот тебе еще один, так сказать, подарочек. Только это уже не от меня, а от арийцев, — и вложил в ее руку кусок металла.

Она раскрыла ладонь. На ней лежала сплюснутая крупнокалиберная пуля.

— В твоей кабине нашли, — пояснил Данилыч. — Стало быть, от броневого листа срикошетила… — И переждав неловкое молчание, и пожалев, что показал пулю, которая явно предназначалась ей, поспешно выпалил:

— А то самое, что ты просила, я ведь сделал. Вот. Он протянул ей кусочек дюраля. На нем в центре была вырезана ровная, аккуратная звездочка.

Наташа отбросила пулю и, забыв о ней, улыбнулась, словно принимала из заскорузлых рук механика дорогую награду.

— А ведь не забыл, Данилыч, сделал.

— Да уж чего там… — опустил глаза Беднов. — Раз просила, значит, надо.

— Конечно, надо. Вот сегодня наш командир разбомбил переправу. Разве это не дело? По этому случаю и поставим звездочку. Краска есть?

— Имеется, — кивнул Беднов, осматриваясь по сторонам. — Принести, что ли?