Оборин не успел досказать. Наверху что-то металлически звякнуло, затем раздался глухой стук, и, подняв голову, я увидел, как Сафаров метнулся на камни, прикрывая кого-то своим телом. Рядом, подтянув колени к животу, лежал Латкин и с испугом смотрел на сержанта.

Бросив сумку, Оборин в одну секунду взобрался на верх «плавника», оттащил Сафарова в сторону, и я увидел распластанного на камне Киреева и его искаженное ненавистью лицо.

— Отдай! — крикнул он, пытаясь вырвать свой автомат из рук сержанта.

— Молчи! — зашипел Оборин и несильно толкнул солдата в грудь. Но Киреев покатился по гранитной плите так, будто его сшиб автомобиль. Потом он встал на колени и, тяжело глядя на Сафарова, прохрипел:

— Ну ладно, мусорок, шестерка, встретимся на гражданке, поговорим…

Он хотел еще что-то сказать, но осекся, опустил голову на колени и тихо заплакал. Плечи его вздрагивали, и с кончика носа падали помутневшие от пыли слезинки.

Что произошло? Киреев хотел выстрелить по душманам? А Сафаров вырвал из его рук автомат?

Дурдом какой-то! Светопреставление! Разведрота не выполняет своих обязанностей!

Чувствуя, что теряю самообладание, я шагнул к Оборину и крепко сжал его руку выше локтя. С усилием я заставил себя говорить тихо:

— Вот что, Паша, спускайся-ка ты вниз. Я здесь сам разберусь, куда и кому отходить. Понял?

— Ты напрасно нервничаешь, — сказал он, освобождая руку от моей хватки. — Не вмешивайся пока в мои дела, мы же договаривались!

— Твои дела? — вспылил я. — Наслышан я про твои дела, хватит! Теперь в роте будут другие порядки… Иди вниз, Паша, по-хорошему прошу.

— Крови хочешь? Тебя еще не умыли?

— Я люблю мочить бандитов, — процедил я. — Есть у меня такой маленький бзик.

— А захлебнуться не боишься?

— Паша, по-доброму прошу, уйди с дороги!