…Оба купола раскрылись почти одновременно. Рывок был так силен, что Хомутов с тревогой посмотрел сначала на свой парашют: “Цел, порядок…”, а потом на меньший по размерам, под которым слегка раскачивался на стропах Нович. Поле аэродрома было совсем близко, метрах в семидесяти. “Метров шестьсот с лишним свободного падения… Все инструкции и наставления — побоку… Придется ответ держать, но это мелочь. Победителей не судят!”
Они приземлились почти рядом. Радист лежал неподвижно. “Что это с ним, — встревожился Хомугов, — сердце, что ли, не выдержало с перепугу?” Но, подойдя ближе, увидел, что сержант жив и как будто невредим. Он даже улыбался, но улыбка была вымученной И лейтенант понял, что Нович испытал слишком большое нервное потрясение и у него просто нет сил, чтобы подняться на ноги, отстегнуть подвесную систему,
— Я сам проверю ваш основной парашют и узнаю, что там случилось. А теперь скажите откровенно: сможете в дальнейшем прыгать?
Нович ответил утвердительно. Но Хомутов всё же сомневался, полагая, что радист из самолюбия скрывает свое состояние. А лейтенант не раз видел своеобразный шок у парашютистов, побывавших на грани катастрофы: человек совершенно здоров, бодр и весел в обычной обстановке, но стоит ему надеть парашют и забраться в самолет, как происходит приступ дурноты, потеря сознания и даже иной раз истерический припадок.
— Я вынужден повторить свой вопрос и прошу вас отнестись к нему со всей серьезностью, отбросив гордость и всё такое прочее. Дело в том, что после таких… э-э-э… происшествий всякое бывает, а нам ведь предстоит прыгать в тыл врага. Понятно?