Он сам оттуда спустился. Не хотел, чтобы его нашли у нас. Он благородный человек! — Она опять так взглянула на Иванова, что тот опустил глаза. — Ни я, ни дедушка не видали, как он спустился. Дедушка ушел в кузницу, а я обед готовила на летней кухне. Он пополз через огород, потом через канаву и в крапиву и там спрятался. В это время в деревню танк пришел со станции, не по дамбе, а с той стороны. Остальные застряли. Санька Бармин говорит, что мост возле Захаровки вместе с «тигром» провалился. Это же «тигры». Один у нас остановился. Четыре немца вошли. Стали везде шарить, в кастрюлю заглянули. Гогочут. С ними собака бульдожка. Страшная-престрашная. На меня рычать стала, они прогнали ее. Увидали лукошко с яйцами, плясать стали. Один стал яичницу жарить. Другой водку принес — вот такую бутыль. К нам на стол ставит, как дома. Третий сел как барин. Четвертого нет. Наверное, думаю, в погреб полез. Вышла посмотреть и слышу, лает бульдожка в крапиве, хрипит аж, а к нему бежит тот самый четвертый фашист и вытаскивает револьвер. Подбежал к крапиве и что-то закричал, а из крапивы — «бац, бац!». И он упал. Те трое сначала не обратили внимания, потом один вышел, стал звать: «Ганс, Ганс!» А тот Ганс оказался не убитый, а только раненый; поднимается из канавы, за плечо держится. Остальные, как увидали его, тоже пистолеты вынули. Галдят. Потом стали окружать крапиву. Не стреляют, а в них из крапивы — «бах, бах!..».

— Из пистолета? — спросил Иванов.

— Кажется. Такое ружье дедушка спрятал. — Она показала на автомат Иванова.

— Это теперь не имеет уже значения, — сказал Ложкин.

— Да нет, не говори. Как это мы проспали? Там Кирюха погибал, а мы…

— Он еще не погиб, — перебила Ксюша.

— Взяли!

— Да. Привели его к нам во двор. Он упал и лежит. Весь в крови, рука покусанная. Два немца его привели. Третий раненую собаку принес и положил на мою кровать.