
— Подожди, Ксюша, — остановил ее Ложкин, — сколько танкистов у вас остановилось?
— Теперь три. Одного раненого увезли. Да еще один офицер, да два солдата взад-вперед ходят и кур ловят, а третий наш дом караулит. Санька Бармин говорит, что еще человек триста в лес кинулись — наших искать. Потом еще у Головачевых в огороде кухня на колесах стоит. Да и так куда ни посмотришь, то везде они.
— Понятное дело, — сказал Иванов. — Ты, Ксюша, если еще нашего Кирилла не увели и можно будет ему шепнуть, то скажи, что товарищи, дескать, мы, стало быть, его помним и не оставим в беде. Пусть только ведет себя тише, на пулю не лезет. Поняла?
— Конечно! Я скажу все! Вот увидите! Они же по-русски не понимают. И хоть бы понимали, я не боюсь их!
Ложкин покачал головой:
— Это очень опасно. И я не вижу, чем мы ему сможем помочь. Если бы узнать, когда его поведут и куда. Но это невозможно. Спасибо тебе, милая! Иди к дедушке и передай ему, чтобы уходил на пасеку. И вытри глаза. На войне нельзя плакать.
— Я знаю… знаю… — Слезы потоком хлынули из ее глаз.
* * *Стол в доме кузнеца был завален едой, заставлен бутылками. Танкисты и майор — командир пехотного батальона — праздновали свою первую победу. Пленного они посадили на стул у противоположной станы возле кровати.
