Такие заунывные песни в России поют веками. С тех пор, как Сибирь стала каторжной.

— До чего же грустная песня, — бормочет Малыш и передергивает плечами, словно от холода.

Вдали грохочет артиллерия. Мы старые фронтовики и легко различаем звуки разрывов. Сейчас стреляют тяжелые немецкие орудия. Это артподготовка перед атакой. Неприятно находиться под обстрелом такими снарядами. Мы сочувствуем русским. Они свернулись, будто ежи, за брустверами. Это их единственная защита от смерти. Мы сами бывали в их положении. Мы тоже всего лишь солдаты. Пушечное мясо нового века.

— Muss i denn, muss i denn, zum Städtele hinaus

Пламя костра русских танкистов отбрасывает на эту сцену фантастический отблеск. Нет ничего столь призрачного, как темные стволы елей в огненном свете.

— Дай глотнуть, — обращается Порта к Барселоне и требовательно протягивает руку; тот подает ему большую французскую фляжку.

Артогонь становится все сильнее. Небо вдали ярко озаряется. И мы, и русские смотрим на север. Это означает смерть, уродливую смерть для обеих сторон. Снаряды несут ее без разбора. «Вперед, для чего, по-вашему, вы родились, черт возьми?» Ревут моторы. Танки катят вперед, рядом с ними бегут пехотинцы. От страха каждый из них сам не свой. Безответственные политики назвали их становым хребтом нации.

Наступление набирает скорость. Танку нужно преодолеть минное поле. Никто не беспокоится о бегущем рядом, держащемся за буксирный трос, пехотинце. Он падает, его волочет, он ухитряется снова встать на ноги — и стреляет в каску, которая поднялась над краем траншеи.

Это война, приятель. Убей сына другой матери, пока он не убил тебя, и ты выиграл приз в лотерее смерти.

Если переживешь все это безумие, ты вернешься домой героем, только имей в виду, ничто не исчезает с этой земли так быстро, как героический ореол. Через два месяца после конца войны над тобой будут смеяться. Я знаю это по личному опыту. Ни в коем случае не стремись стать героем. Ты будешь разочарован.