В ночной темноте мы разбиваем лагерь. Хлещет дождь, повсюду ощущается тошнотворный запах солярки. Пехотинцы бронетанковых войск подходят к нам промокшие, озябшие, закутанные в плащ-палатки, в натянутых до ушей кепи. Старые солдаты завернули оружие в промасленную бумагу. Тревога в девяносто девяти случаях из ста оказывается ложной, зачем же его грязнить. Пользоваться промасленной бумагой запрещено, но ни один командир взвода не обращает на это внимания. Честно говоря, мы делаем много запретных вещей.

Взять, к примеру, изнасилование. Это запрещено. Строго запрещено. Карается виселицей, но за него очень редко кого вешают. Недавно в одной деревне мы обнаружили красивую, длинноногую девушку, с которой обошлись очень грубо. Она сказала, что ее насиловали двадцать пять человек. Врач, который ее осматривал, сказал, что это вполне может быть правдой. Но никаких мер принято не было. Не появился никто из ищеек

— Носилки! — раздается из темноты жалобный голос. — Моя рука!

Это происходит всякий раз, когда поднимают тревогу. Какой-нибудь недоумок кладет руку на выхлопную трубу. Шипение, запах горелого мяса. Когда он отдергивает руку, на нее страшно смотреть. Его накажут за эту глупость, но что такое полтора месяца строгого ареста по сравнению с передовой? Курорт! Санитар-носильщик сурово угрожает ему трибуналом. Членовредительство.

Если этому парню не повезет, его могут даже поставить к стенке — после выписки из госпиталя. Мы расстреляли одного такого в прошлое воскресенье. У человека были ампутированы обе ноги. Его привязали к доске, чтобы мы могли расстрелять его в стоячем положении, как требуется по инструкции.

— Его повесят, — зловеще предсказывает Малыш, вскрывает die eiserne Portion

— Черт возьми, куда ты это деваешь? — удивленно спрашивает Старик.