— Зато власть стала своя, рабочая. Ни царя, ни фабрикантов не стало. Во всем свобода — что хочу, то и делаю! Хочу — работаю, хочу — на печи лежу, — покручивая свои усы, иронически заметил Семенов.

— Ты не прав! У большевиков твердо положено: кто не работает, тот не ест, — возразила Рая.

Марфа Силовна положила Петрову кусок костлявой воблы и спросила:

— Почему в городе появилось так много пленных немцев? На каждом шагу натыкаешься на них. Привезли, что ли, их сюда из Сибири? Ведь там хлеба хватает, а здесь, в Питере, и мы живем впроголодь…

— Почуяли, что немец идет сюда, ну и сами заторопились ему навстречу, — сердито пробасил фельдшер. — Да и кое-кто из наших этому потворствует. Пусть, мол, немцы наведут здесь свой порядок! Немало еще в России сухомлиновских корешков осталось…

— Избави нас бог от этой напасти! Пусть голод, пусть холод, пусть даже смерть, только бы не ходить нам под немцем, — заволновалась Марфа Силовна.

— Дело-то на фронтах совсем швах! Солдаты бегут, а наши делегаты в Бресте дурака валяют — мира не заключают и войны не ведут. Что же сейчас у нас — мир или война? По-моему, просто чепуха, — нахмурил седеющие брови Лаврентий Максимович.

— Это действительно черт знает что! Я слыхал, наши делегаты нарушили приказание Ленина обязательно подписать мир и самовольно уехали из Бреста. Если это так, то, по-моему, это прямое предательство и измена со стороны Троцкого, — заметил Петров.

— Таких делегатов, которые власти не слушают, не только гнать надо ко всем чертям, но, быть может, и расстреливать. Рабочий народ нутром чувствует, что творится неладное… — решительно заявил Лаврентий Максимович.

В передней раздался резкий звонок. Рая побежала отворять дверь.

— А! Маркел Яковлевич! Яков Станиславович! Филипп Иванович! — приветливо проговорил хозяин дома, пожимая руки вошедшим. — Каким ветром занесло вас в нашу берлогу?