Женщины в Афганистане были на особом положении. Эту необъявленную войну, серьезное мужское дело, немногочисленные женщины — медсестры, машинистки, связистки, официантки — согрели душевным теплом, внесли в нее что-то домашнее, уютное.

— Метель-один, я, Первый, прием, — заскрипели вдруг ожившие микрофоны радиостанции Шульгина.

Первой Метелью был сам Шульгин. Он отнял руки от горячих ладоней девушки и сжал тангенту радиостанции:

— Первый, я, Метель-один…

— Время вышло, Метель-один. Начинай отсчет… Передай Елене Сергеевне, чтобы не волновалась. Передай ей, что все просчитано. Скажи ей, что я, Сидоров, за тебя лично отвечаю, как за родного сына. Так что, вперед, сынок…

Елена вдруг всхлипнула, не удержалась, припала на мгновение к груди лейтенанта. Ее аккуратно уложенные волосы упали тяжелой волной вниз по белоснежным складкам халата, по выгоревшей материи лейтенантского бронежилета.

— Я ничего не могу с собой поделать, Андрей, — зашептала она жалобно, сметая пальцами с ресниц горькую влагу слез, — я пойду к начальнику медслужбы, отпрошусь и буду сидеть у себя в комнате… Одна, перед темными шторами. Страшно как… Дай Бог вам всем вернуться…

Шульгин наклонился, тихо поцеловал ее густые, ароматные волосы, быстро развернулся и побежал к вертолетам. Солдаты замахали руками красивой печальной сестричке, оставленной их любимым лейтенантом.

Нехотя закружились с каким-то животным уханьем винты первого вертолета, у-у-у-у-ух, у-у-у-у-ух. Затем это филинское уханье стало частым, свистящим… И вертолет, рядом с которым стоял Андрей, оглядываясь на оставленную девушку, начал медленно и неудержимо свой разбег. Андрей сделал несколько шагов, держась за выставленный трап, не решаясь на последний рывок в эту дрожащую глубину десантного салона, и тут медицинская сестра решительно замахала рукой. Начавший свое неумолимое движение вертолет оторвался от лейтенанта, пошел вперед, содрогаясь мощью авиационных двигателей, а Шульгин развернулся в обратную сторону и побежал навстречу к медицинской сестре.