Дверь в бомбоубежище не стали закрывать наглухо. Если бомба взорвется поблизости — закрытую дверь запросто может заклинить в проеме. Открыть ее будет очень трудно, без автогена тогда не обойтись. А в бомбоубежище, конечно, не было ни его, ни того, что могло бы его заменить.

В щель тянуло свежим воздухом. Эта труба, закопанная в землю, была очень плохим склепом и очень плохой братской могилой.

Жаль, что здесь не установили телевизор, подумал Громов. Они ведь тогда в прямом эфире смогли бы наблюдать за тем, как бомбят Багдад. Западные телекомпании любят показывать такие кадры.

Поначалу все молчали, пытались расслышать звуки выстрелов, вой сирены, отголоски боев, что развернулись в небе над Багдадом, но постепенно так сидеть всем надоело, да и любопытство пересиливало чувство тревоги.

Громов уже и не помнил, кто первым предложил выбраться наружу — посмотреть, что там творится. Это было сущим безумием. Он вспомнил сербов, которые не то, что по бомбоубежищам во время натовских авианалетов не сидели, а напротив собирались в это время в центре Белграда, да еще вешали на груди картонки, на которых рисовали мишени.

— Только не все сразу, — попросил посол.

Он был вынужден согласиться с этим предложением. Не станешь же силой удерживать в подземелье сумасшедших журналистов? Хорошо еще, что никто из его подчиненных такие идеи не высказывал.

На поверхность отправились первыми те, кто сидел поближе к выходу. Они вернулись спустя минут десять, которые показались Сергею слишком долгими. Он уловил запах табака, и ему самому захотелось курить. Он стал ощупывать карманы в поисках сигарет, но все никак не мог их найти. Видимо, они лежали в сумке.

— Сигареты у меня есть, — сказал ему на ухо Игорь, — можешь не искать.

— Как там? — послышалось из подземелья.