Часы показывают час ночи. Наступили новые сутки — одиннадцатое октября.

Четыре года назад в этот день я покинул свой дом, идя в армию, и вот теперь снова это число открывает счет неделям, а может, и месяцам нашего пребывания в прибалтийском «мешке».

Я ходил по просеке, подавал сигналы, но никто не откликался на мой зов. Наконец, присел у опушки и вдруг услыхал треск.

— Николай? Ты?

— Я.

— Ну, здравствуй, друже!

— Здравствуй, браток!

Это был Николай Зубровин. Мы пожали друг другу руки, как обычно, когда встречаемся после приземления во вражеском тылу.

Начали разбирать положение. Оказывается, я приземлился раньше Зубровина, так как был тяжелее. Ничьих парашютов он, так же как и я, не заметил и даже не слыхал сирены. Самолет летел на большой высоте, поэтому возможна разброска выпрыгнувших.

Мы сняли парашют Зубровина, зацепившийся за ель, посидели немного, выкурили по папиросе, пряча огонек в рукав, и пошли. Останавливались, прислушивались и щелкали языком.

В три часа встретились с Агеевым и Колтуновым. Агеев ободрал шею и разбил губы — его парашют закрутило о сосну. Итак, наша старая четверка снова вместе! Где же Аустра, Костя Озолс? Уже светает, а их нет.

Мы подыскали место на островке среди болота, решили отдохнуть.

Утром на север от нас раздавалась беспорядочная стрельба. Может, это полицейские или каратели прочесывали лес, разыскивая нас.: Они могли видеть парашюты, когда мы прыгали с самолета. Даже в спокойной обстановке после приземления парашютисты уходят в другой район, но мы уйти не могли. Уйти сейчас — значило оставить товарищей…

Весь день продолжали поиски.

Наконец, на небольшом лугу увидели нашего толстого Костю. Он стоял без фуражки и, вытирая со лба пот, рассматривал лес.