— Дэ вы булы? А ще червонные армейцы. Чи вам очи позастило? — старик сердито накинулся на Богайца. — Или сами злякались того литака? Так-то вы стережете ридну землю.

— Якого литака? — притворно удивился Богаец, повел взглядом поверх гребенки леса. — Не бачив.

— Да нимець же, холера его батькови. Як коршун визля чужого куреня шукав. Треба ж було пулять, вон у вас яки самопалы, — старик сердито стриг седыми щетинистыми бровями.

— Нимець? Можа наш?

— Чи я зовсим ослеп? На крыльях кресты.

— Помстилось тебе, диду. Геть до своей бабки.

Старик, бурча под нос, коснулся рукой помятого брыля, взмахнул кнутом, и повозка затарахтела.

— Зловредный дед, а вы его отпустили, пан Богаец, — нахмурился сутуловатый, длиннорукий парень. — В возке надо было пошукать. Можа, чего ховал.

— С этим погодим, — отмахнулся Богаец, мысленно переносясь к своему особняку, уходя в собственные заботы. — По воробью выстрелишь, куропатку до времени спугнешь. Наперед, Хижняк, не лезь с советами, не суй своего носа, куда не следует.

— Слушаюсь, пан Богаец, — смиренно отозвался длиннорукий.

* * *

В ночной темноте дом выглядел тяжелой громадой, заполнившей собой просторную поляну, окруженную вековыми липами и дубами. Когда-то почти вся она была сплошным благоухающим цветником. Вдоль широких, посыпанных желтым песком дорожек теснились кусты роз, жасмина, сирени. Богаец зажмурился, вызывая из глубины памяти далекие видения. Но сколько ни старался, не мог учуять тонкий, размягчающий сердце аромат роз. Пахло илом, мокрой осокой от недалекого пруда.

Кажется, большевички запустили усадьбу. Когда-то на всю округу славилась, люди за радость почитали хотя бы издали полюбоваться на нее, а уж побывать тут — вовсе счастье. Теперь, нате вам, в особняке солдаты грязными сапогами топчут и коверкают художественный паркет. Богаец скрежетнул зубами, резко выругался.