Невзирая на ранний час подполковник оказался на месте. Возможно, и ночевал в штабе. В последнее время это случалось часто.

— Эх, Ильин, забубённая головушка, — хрипловато со сна, сокрушенно обронил он, выслушав доклад. И вдруг взорвался: — Не стерпел, едрена корень. Я тебя о чем предупреждал? Под суд пойдешь… — он помолчал немного, видимо, свыкаясь с полученным известием. — Ценю в тебе, Ильин, твою способность на поступок. Не каждый ею обладает. Но ты такое отчебучил — не расхлебать, — он снова замолчал, наверное, размышлял над тем, что же все-таки ему, начальнику отряда, делать с этим Ильиным. Отстранить от должности, доложить в округ, арестовать? Но сказал не то, чего ожидал Ильин. — У тебя на стыковой заставе с соседним отрядом должен быть крепкий опорный пункт. Учти, в воскресенье я приеду его проверять. Морокуй, как на фланге шоссейку надежнее прикрыть. У соседей еще и железная дорога. Две артерии пересекают границу. Уязвимое направление. В случае чего… до областного центра рукой подать.

В каком случае? Но начальник отряда мысли своей не развил. Посчитал, что и так сказал слишком много. Через секунду он опять загремел в трубку.

— Что ж ты наделал, Ильин? Разбойник, едрена корень. Себя под монастырь подвел. И меня… — похоже было, он простонал там, как от нестерпимой боли. Он лучше Ильина знал, какие жестокие кары обещаны тому, кто нарушит запрет: не отвечать на провокации немцев. Но Ильин подспудно чувствовал, что запреты эти подполковнику тоже не по нутру. — Ну, вот что… пока тут развернутся… чтоб ты рано утром завтра был на стыковой.

Жил Ильин в доме, где размещались семьи и других командиров комендатуры. Стоял он за оградой особняка, на отшибе, на широкой поляне, окруженной вековыми деревьями. Раньше в доме обретались горничные и прочая челядь помещика.

В деревянной кроватке, свернувшись калачиком, спала дочка Машенька. Светлые пушистые волосы разметались по подушке. Не пробудили ее ни рокот самолета, ни пулеметная стрельба.