— Еще бы, — фыркнул Ломигнат, — языком болтать легче, чем работать.

— Скажите, люди добрые, — воскликнул Горнянчин, — как же их не мучит совесть, как они могут наживаться на чужом горе?!

— У кого ты ищешь совесть! — разозлился Лом. — Это же родные братья немецких коршунов. Изничтожить бы все это ненасытное племя!

— Не греши, человече, — серьезно произнес Танечек. — Разве тебя не учили заповеди «не убий»?

Ведь это-то и разделяло их, старых друзей. Лом, как и многие в липтальской округе, был евангелистом, а Танечек — сектантом-старовером, каких в горах немало.

— Какое племя ты хочешь извести? — не успокаивался Танечек. — Человеческое? Но сам ведь ты тоже принадлежишь к нему! Вспомни, как Иона просил мореплавателей во время бури: «Возьмите и бросьте меня в море, и оно утихнет. Я виноват в том, что оно так разбушевалось…»

— Смотри как он ловко все повернул, — обратился Лом к Янеку. — Эти слова относятся к вам, ибо вы искажаете истину и совращаете людей…

— Загляни в себя поглубже, дабы познать истину! — парировал Танечек.

— Что ты проповедуешь? Хочешь увести паству из одной овчарни и завести в другую?

— Мы никого не уводим, ибо не терпим овчарен, — возразил старовер. — Но мы восстаем против мракобесия церкви.

— Разве не нас, евангелистов, называли католики зловредным семенем и хотели извести? — злился Лом. — И наконец, разве не мы противились этим черным воронам-иезуитам, которые портят народ, проповедуют смирение?

Горнянчину пришлось их успокаивать и мирить. Он знал, что спорам этим нет конца, такие уж тут, в горах, живут люди — любят задумываться и рассуждать; они живут среди нетронутой природы, как велел бог, и размышляют о жизни мирской и загробной.

— Чего доброго, еще сделают из нас аббатов, — уже добродушно ворчал Лом. — Как-то повстречал я этих черных ворон во Всетине: подолом землю подметают, подпоясаны веревками, а вообще мужики что надо.