— Немало, — ответил Порта не без скромности и протянул пачку махорки.

Старичок покачал головой.

— Армейская, — сказал он пренебрежительно.

Потом взял топор и, не говоря ни слова, принялся опять за колку дров. Порта ссутулился, и мы пошли наугад через лес.

Через два часа мы вышли снова к мосту, где уже вовсю шли машины.

— Это пустой номер, — заявил Старик. — К черту петлянье по лесу, рискну пойти по течению реки.

Риск напороться на русских был очень даже большим, но нам было уже на все наплевать. Мы едва не задохнулись на вонючих болотах, рисковали жизнью, ползая под мостом, который отказался разрушаться, сбили ноги среди сосен и теперь хотели только одного — вернуться к относительному комфорту и безопасности наших позиций.

Два дня спустя под покровительством какого-то благословенного святого, заботящегося о тех, кто дошел до последней черты, мы прибыли в расположение полка, и Старик доложил: «Задание выполнено», — не моргнув глазом и не утомляя никого нудными объяснениями. По его словам, он не хотел расстраивать начальство. Кроме того, мы взорвали мост, как было приказано, и, разумеется, вины нашей не было в том, что он упал в реку целым.

Теперь зима приближалась уже по-настоящему, поднялись первые метели. Шинелей у нас по-прежнему не было, приходилось подкладывать под мундир газеты, картон и прочий хлам, чтобы как-то спасаться от режущего ветра. Продукты нам сбрасывали на парашютах. Пополнения не прибывало, вышел приказ ни в коем случае не расходовать боеприпасы попусту. Котловое довольствие с каждым днем сокращалось. Солдаты голодали и мерзли, стало известно о первых случаях обморожения — кое-кто обмораживался умышленно в последней отчаянной попытке избавиться от ада русского фронта. Двоих в нашей роте застукали спавшими в мокрых носках и без суда расстреляли в лесу.

Теперь даже Хайде не говорил о Великой победе под Сталинградом, а пропагандистская машина зловеще молчала несколько недель…