За последние несколько дней жизнь на фронте вошла в определенное русло, для старых вояк если и не особенно приятное, то, по крайней мере, терпимое. Новичкам оно, должно быть, казалось адом на земле, но они либо быстро осваивались, либо быстро гибли. Когда начинает строчить пулемет противника, нужно бросаться на землю и лежать; мы так свыклись с этим простым фактом жизни, что делали это машинально, без мысли, что находимся под огнем. Свыклись даже с артобстрелами и воспринимали их как нечто само собой разумеющееся. Слышали снаряд, едва он вылетал из ствола орудия, и почти точно могли предсказать, где он упадет. Новички считали нас сумасшедшими, а мы с жалостью смотрели, как они либо впадают от страха в истерику, либо им отрывает головы.

Всю ночь напролет мы играли в «двадцать одно» в конюшне, где Порта с Малышом отбывали пустячный арест. Само собой, официально нам заходить туда не разрешалось, но вся конюшня разваливалась, нетрудно было пробить дыру в гнилых досках и пролезть в нее, когда отвернется охранник. Обоих арестантов привязали к одной из кормушек, чтобы не удрали — нас давно ничто не веселило так, как эта бессмыслица. Мысль, что в их положении кто-то захочет удрать, казалась нам превосходным поводом для смеха. Спи весь день, играй в карты всю ночь — чего еще желать солдату? Кстати, так прилично обходиться с арестованными стали совсем недавно. Раньше солдату приходилось стоять привязанным к древесному стволу двенадцать часов подряд. Три часа отдыха, двенадцать у дерева, и это во всякую погоду, при всяких условиях, в общей сложности двести часов. В те дни мы всячески старались не попадаться.

Малыш с Портой отбывали наказание за драку с одним из начальников склада и теперь горько жалели, что на другой день их освободят.