Прошло полчаса. Профессор углубился в чтение последнего номера журнала, выпускаемого обществом хирургов, который он захватил с собой в дорогу. Это раздражало Элизабет.

– Удивляюсь, как вы можете читать в такой обстановке? – пробурчала она.

– Привычка, милая моя, привычка. Всю свою сознательную жизнь по крупицам собираю знания в надежде использовать их на благо страждущим. Не могу же изменить эту привычку лишь потому, что отправили меня умирать за фюрера.

Медсестра с ненавистью взглянула на него:

– Герр профессор, я знаю, что вы ненавидите меня. На службе, возможно, я действительно не нравлюсь вам. Но теперь-то мы не на работе. Будьте хоть теперь ко мне милостивы как к женщине. Скажите, пожалуйста, неужели на фронте нас действительно ожидает неумолимая смерть? – изменившимся голосом спросила она.

– Смерть преследует немцев везде. Нет покоя и в глубоком тылу. Союзная авиация почти каждую ночь появляется над Германией. От грохота зениток и взрывов тяжелых бомб люди лишились сна, а многие и жизни. Так что сетовать на невзгоды не приходится.

– Вы вот говорили, что всю жизнь собираете знания по крупицам. Среди них, очевидно, имеется и такое знание, которое поможет избавиться от гибели на фронте. Мне всего тридцать один год, и я еще хочу жить. Научите, как мне быть?

Флемингу хотелось предложить ей при первой же возможности сдаться в плен, ибо он был убежден, что только плен может гарантировать жизнь во время войны. Но такой совет гестаповской осведомительнице мог слишком дорого обойтись ему самому, поэтому он благоразумно промолчал.

– Скажите хоть, неужели русские в самом деле так сильно ненавидят нас? – никак не могла успокоиться Элизабет. – Неужели они не пощадят даже женщин? Это же так жестоко.

– А за что им любить и щадить нас? Разве мы не начали войну и не принесли в их дом столько горя и страдания? Разве не наши солдаты три года подряд топчут их поля и огороды, жгут города и села? Мы посеяли ветер, а теперь вот пожинаем бурю. Таков закон справедливости.