— Замолчи, — уже привстав и схватившись за винтовку, крикнул Борис, — а то...

Краснорожий стрельнул на сержанта злобно глазами, глянул на Павла, отвернулся. Павел расслышал только ворчание, что-то вроде «погоди трошки»...

До Павла доходили голоса из соседних окопчиков. Один спрашивал:

— Чего ж авиации нет? Хотя бы какой истребитель прилетел.

Потом звонкий, почти юношеский голос:

— Неужели верно — у них такая сила? В штыки бы их взять со всех сторон.

Хмурый ответил:

— В штыки? Доберись до него со штыком.

И длинная, вполголоса, ругань. В нее красноармейцы вкладывали всю нерастраченную ярость.

Снова вопрос, снова ругань. Разрыв. Стон. Ругань. Разрыв. Шум кукурузы и вдруг крик:

— Танки!

— Танки! Обходят!

Дородный сосед вскакивает с такой быстротой, будто его подбрасывает земля.

— Танки! Пропали.

— Молчать! — крикнули в один голос сержант и Павел, но тот уже исчез в кукурузе. Бойцы вокруг вскакивали один за другим. Согнувшись, бежали вниз к реке. Павел поднялся тоже. Сердце его билось. В голове молниеносно пронеслось: «Связки гранат... бутылки с горючим... связки гранат... Что еще?»

Сержант сильно дернул его за плечо.

— Ну, нечего оставаться. Пошли. Быстро.

У реки на пригорке низкорослый, с перевязанной рукой генерал провожал отступавших насмешливой бранью. Командующий Пятой армией, теперь почти лишенный армии, он во сто крат лучше, чем бойцы, знал: сражение проиграно. Прорыв не удался. Для победы не хватило орудий, танков, снарядов, организации. Оставалось только драться, надеясь на чудо. Генерал не верил в чудеса. Ярость охватила его. Он забыл, что может приказывать, или сейчас не верил в силу приказа и грозил отступавшим маленьким кулаком левой руки.

— Удираете? Дуйте! Мы с артиллеристами останемся.