Они говорили обстоятельно и долго.

Больше всего беспокоило Родионова то, что промахи Ивлева могут вылиться в срыв при первом же серьезном испытании. А не за горами уже было ответственное тактическое учение. Капитан, готовясь к нему, не выпускал из виду «свою» роту.

…Сигнал сбора. Привычный ход жизни сразу изменился. Из класса, где только-только начались занятия, бежали через плац солдаты. А в парке уже рокотали двигатели машин.

Родионову нравились такие внезапные перемены. Настороженное чувство дороги, «гонки с препятствиями», деловая суета, эфир, надрывающийся позывными, – словом, всё то, что наполняло и без того кипучую жизнь его новой энергией, инициативой, действием.

…Зуммер радиостанции звучал беспрерывно. Командир принимал и отдавал всё новые команды. Радиотелеграфисты сосредоточенно выстукивали на ключах.

Родионов, закусив губу, настроился на нужную волну. Одна из раций молчала. Попытки вступить с ней в связь не удавались. А голос командира в наушниках требовал:

– «Астра», «Астра», дайте «Тюльпан»!

Начальник штаба в сердцах сбросил наушники. Черт бы побрал этот «Тюльпан». Всё тот же Ивлев!

Родионов схватил фуражку. В нем боролись противоречивые чувства: раздражение и жалость к этому совсем ещё молодому человеку, которого так подводит самонадеянность (опять он нарушил инструкцию по обслуживанию). Он выпрыгнул из кабины радиостанции. Вскоре командирский «уазик» помчал его так быстро, как это только было можно по разбитой полигонной дороге. Машину подбрасывало на ухабах. Лишь только водитель притормаживал, серая пыль, густо клубящаяся за колесами, обдавала удушливой волной. В такт этой гонке метались мысли Родионова. «Уазик» резко дернулся. Фуражка кувыркнулась с головы на заднее сиденье. «Ну, Ивлев, держись!» – пыль скрипнула на стиснутых зубах капитана.