Гришка хитровато поглядел на деда Ферапонта и шепнул дяде Сереже:

— А я знаю, почему дедушка куфайку не снимает: у него рубашки под низом нет. Он ее за жмых променял...

— Цыц, болтушка! — озлился старик. — Есть на мне теперича рубаха. С енеральского плеча...

У Державиных Иволгин почувствовал себя как дома — вроде бы побывал в Кленах. Перед глазами встала родная хатенка на самом краю деревни. Напротив — отцовская бревенчатая кузница с единственным оконцем. Осенью крышу кузницы заметало кленовыми листьями, и она походила на сказочную избушку на куриных лапках, на собачьих пятках.

Весенними вечерами кленовские мужики и бабы толковали на завалинках о посевах и покосах. Сережка с такими же вот сорванцами, как Гришка, гонял хворостиной майских жуков. Потом мать загоняла его в избу, поила в потемках парным молоком, смазывала простоквашей ноги в цыпках, и он уходил с отцом на сеновал спать.

Державин набил маленькую трубку «золотым руном» и, прежде чем прикурить, попросил у Иволгина его командировочное предписание.

— Э, сынок! А форсировать Амур тебе не придется, служить будешь в наших забайкальских краях — как раз там, где отец воевал.

— Тоже неплохо, — деловито заметил Иволгин. — Какая разница, откуда бить самурая? Лишь бы бить.

— Так-то так, да бабушка надвое сказала. — Державин примял пальцем вздувшийся в трубке табак, кивнул на свой потертый кожаный чемодан: — Сам везу на восток чемодан фронтового опыта. А понадобится ли — не знаю.

— Сомневаетесь, значит? А неплохо бы навестить Порт-Артур — снять с креста распятую там Россию, — помечтал Иволгин и начал рассказывать о выпускном вечере, о дирижере Шатрове.