— Пока нет.

Щука махнул рукой.

— Ну, теперь их не скоро поймаешь. Где это было, здесь?

— В овраге. Они, наверно, притаились там, дали несколько очередей, а машина сама скатилась вниз и перевернулась…

— Из госбезопасности есть кто-нибудь?

— Вот-вот должны приехать. Мы уже дали знать.

Воцарилась тишина. Щука стоял, тяжело опираясь на палку и глядя в землю. Высоко в безоблачном небе звенели жаворонки.

— Ну, что ж? — нарушил молчание Щука. — Пойдем взглянем на них?

И, прихрамывая, пошел вперед, за ним — Подгурский. Толпа расступилась и в беспорядке двинулась следом. Подбитый джип стоял в нескольких десятках шагов. Трава на лугу была сочная, густая, почти до колен.

— Хороша трава! — пробормотал Щука.

Убитые лежали навзничь, друг возле друга, недалеко от машины. Странно было видеть среди буйной травы их неподвижные тела и остекленевшие глаза, устремленные в высокое голубое небо; в рабочих спецовках, запятнанных кровью, они казались скорей манекенами, чем людьми, еще живыми какой-нибудь час тому назад. Подгурский хорошо знал обоих, но те, чьи черты он вызывал в памяти, не имели ничего общего с лежащими на земле. Белая бабочка, обыкновенная капустница, порхала над их неподвижными лицами.

Щука долго смотрел из-под опущенных век на убитых. Наконец, навалившись всем телом на палку, он протянул руку и показал пальцем на труп, лежавший ближе.

— Это кто?

Подгурский проглотил слюну: у него пересохло в горле.

— Смолярский. Член заводского комитета. Старый партиец. Потерял двух сыновей, одного в тридцать девятом, другого расстреляли здесь в сорок четвертом…

Он говорил отчетливо, но вполголоса, как говорят, когда в комнате покойник. Щука выслушал молча.

— А этот?

— Гавлик. Совсем молодой парень, лет двадцать с небольшим было.

— Двадцать один, — подсказал кто-то из толпы.