Подгурский устремил взгляд на неподвижное лицо убитого.

— Месяца полтора, как из Германии вернулся, с принудительных работ.

Щука шагнул вперед и, опершись обеими руками на палку, с трудом наклонился над покойниками, внимательно следя из-под опущенных век за порхающей над ними бабочкой. Через минуту он выпрямился.

— По-видимому, здесь должны были лежать не они, а мы, — понизив голос, сказал он Подгурскому.

Тот вздрогнул.

— Вы думаете?

— Уверен.

Подгурский почувствовал вдруг резкую боль, и тут только до его сознания дошло, что с той минуты, как он вылез из машины, у него были крепко сжаты кулаки и ногти впились в ладони. Он разжал пальцы, и из правой руки выпали смятые ольховые листочки. В безотчетном порыве он хотел нагнуться и поднять их, словно это было что-то нужное, но вовремя спохватился. Ладони у него вспотели, и он вытер их о брюки.

Щука отвернулся от убитых.

— Пошли! — бросил он.

Несколько человек из толпы двинулись на некотором расстоянии за ними. Все молчали. Слышно было, как шелестит о сапоги молодая трава.

— Ну, что скажете? — обратился Щука к задумавшемуся Подгурскому.

— Я? Да все думаю о том, что вы сказали. Вы правы. Не опоздай мы…

— Так лежали бы сейчас на лугу. А они были бы живы… Что ж, в жизни всякое бывает. Но не в этом суть…

Он, прихрамывая, пошел вперед, но скоро остановился. Шедшие за ним люди тоже остановились.

— Выше голову, товарищ Подгурский! Пока человек жив, он должен делать свое дело. Вот что главное.

К ним подошел низенький, тщедушный рабочий, с серым рябым лицом.

— Извините, товарищ…

Щука обернулся.

— Вы вот, товарищ, политикой занимаетесь и должны знать, что к чему… Так вот я… да и все мы, — он показал рукой на своих товарищей, которые подошли ближе и обступили их полукругом, — все мы хотим знать, до каких пор это будет продолжаться?