— Ну ты скажи, на кой черт нам твоя Москва, занятая немцами?! — вскинулся Карандов и, не дожидаясь ответа, продолжал уже спокойнее и даже примирительно: — Зиму переждем в глухой деревеньке, а к весне война кончится наверняка, и все будет ясно.

— Одно могу сказать — вы просчитаетесь, — как только мог спокойно ответил Самарин.

Карандов обозлился:

— Вот что, Самарин, заткнись-ка ты со своими внушениями! Не хочу их слышать! С меня хватит! Учит, учит, а ты погляди на себя! Зарос, как обезьяна, лежит в грязи, от страха не дышит, а рассуждает... Тебе попом быть: что бы ни случилось — на все воля божья. Иди, иди в попы, патлы уже отрастил.

Действительно, оба заросшие по глаза, они лежали в мокром глиняном кювете и наблюдали за деревенькой из пяти хат — нет ли там фрицев?

Самарин промолчал.

Немцев в деревне вроде не было. Вообще никого не было видно — за все утро ничто там не шевельнулось.

— Пошли, — сказал Карандов и первый направился к стоящему на отлете покосившемуся сараю.

Тут они и устроились на дневку. Самарин зарылся с головой в кучу гнилой соломы. Карандов приготовил себе место рядом, но не лег.

— Пойду промышлять шамовку. — И бесшумно вышел из сарая.

Самарин тут же уснул.

Проснулся как от толчка и с ощущением тревоги. Уже смеркалось. Карандова рядом нет, и лежбище его нетронутое. Виталий вскочил и, чтобы согреться, начал подпрыгивать, делать резкие движения рукам;и, побегал от стены к стене. Согрелся. Захотелось есть. А весь его запас — черствая краюшка хлеба. Он грыз ее и через приоткрытую дверь смотрел, что происходит в деревне. А там, как и утром, не было заметно ничего живого.

Но куда девался Карандов? Может, зашел в какую избу и устроился там, а его не позвал, потому что рассердился? Но что-то не было это на него похоже, все-таки он все всегда делил пополам. Может, попался? Схватили его? Опять не похоже. Был бы шум. И вдруг возникла догадка: он удрал... удрал...