Разговор, однако, увял. Остролицый молча залез на верхнюю полку и там затих. Коренастый вздохнул и сказал:

— Да, горазды мы, чуть что, из людей врагов делать.

— Не надо болтать что попало, не думая... — отозвался Виталий. — А то вот раньше вы тут про нашу молодежь спорили. Зачем вам понадобилось огульно чернить нашу героическую молодежь? Вы бы вспомнили, кто строил Сталинградский тракторный и теперь там делает тракторы? Кто строил Днепрогэс?

Вдруг подал голос Остролицый, чуть свесясь с полки:

— Положим, там мужики строили, в кино показывали — мужики да бабы.

— Но не старики же?! — усмехнулся Виталий.

— А ты сам-то что строил? — вдруг спросил Коренастый.

— Я учился и строил в Москве Шарикоподшипниковый завод, теперь на тех шариках и подшипниках работают все машины.

— Шарики крутить — это, конечно, мы умеем. — Остролицый странно засмеялся — будто всхлипывал в плаче.

Но тут в окне из темени возникла станция с одиноким фонарем. Поезд остановился.

Виталий, злой как черт, вышел в тамбур покурить. Дверь вагона была распахнута в ночь. У фонаря их проводница — веселушка Фрося — беседовала с какой-то женщиной, до него доносился ее звонкий голосок:

— А картошка почем? А масло? А яички?

Женщина называла цены, и Фрося в ответ только вскрикивала:

— Ой-ей-ей!.. Ой-ей-ей!..

Виталий соскочил на землю, отошел в сторонку и закурил. Думал... Очкарик явно поет с чужого голоса. Но в спецучилище лектор объяснял, что враг открытый, понятный с полуслова, — это не опасный враг, самое трудное распознать врага скрытного. А этот же не таится, гнет свое в открытую.

Поезд загремел буферами, Виталий вскочил на подложку, помог взобраться Фросе.

— Спасибочко! — сказала она весело и стала закрывать дверь.

Поезд двигался дальше, в ночную темень.

Возвращаться в купе Виталию не хотелось. Он стал у окна и смотрел в черноту ночи, жадно отыскивая в ней огоньки чьей-то жизни, но куда ни глянь — черным черно. На душе у него было тоскливо...