Колонна опять затормозила на каком-то шоссе. И как оказалось, надолго. Впоследствии Поддубный часто думал, что эта ночь была, пожалуй, самой тяжелой как для него самого, так и для его солдат. Шоссе простреливалось ледяным ветром насквозь, отойти от техники никто не решался, так как было совершенно неизвестно — будут они здесь стоять всю ночь или сейчас тронутся; костров не жгли по той же причине. Несчастные бойцы дико мерзли.

Впрочем, общая беда у Вити дополнялась и личной проблемой: у него так разболелись колени, что каждые десять минут ему приходилось выбираться наружу и стоять. Но через следующие десять минут он чувствовал, что леденеет. Тогда лейтенант опять лез в кабину и пытался уснуть. Иногда это удавалось, но от боли он все равно просыпался снова. В какой-то из моментов этих мучений в правую дверцу раздался отчаянный стук. Поддубный приоткрыл ее и увидел Серого. Вид его был ужасен: он трясся всем телом, и отчаянно сухими губами, с безнадежно тоскливым взглядом, бормотал скороговоркой:

— Я болею ведь! Я же умру! Пустите меня погреться, пожа-а-луйста!

Как ни поражен был лейтенант состоянием подчиненного, он долго колебался: Витя помнил про «десять минут на морозе». И все же чувство сострадания взяло таки верх: не давая себе пути назад, хотя и будучи не совсем уверенным в правильности своего выбора, он освободил место для Серого. Мирно дремавшему ваучеру было глубоко «по барабану», кто сидит с ним рядом.

Очутившись на воздухе, Витя начал бродить вокруг машины. Колени больше не беспокоили, но спать хотелось ужасно. Поддубный обошел «Урал» и, кряхтя и матерясь последними словами (причем особенно доставалось Серому), через орудийный лафет залез в кузов. К его немалому удивлению, тот был пуст. Куда испарился личный состав, было не совсем понятно. «Если они нашли спасение от холода где-то», — подумал человеколюбивый лейтенант, — «то я за них буду только рад».