Сам же он прилег на боковую скамейку и блаженно вытянул ноги. Было холодно… очень холодно, но он постарался уснуть — и уснул. Впадая в забытье, подумал: «Я слышал, что вот так и замерзают. Засыпают на холоде и не просыпаются… Да! Но ведь это пьяные! А я трезвый — будь оно не ладно, но не замерзну, даст Бог»…

Сколько он проспал, осталось ему неизвестным. Невыносимая боль от холода заставила его проснуться (вот уж воистину — холодный огонь).

— Так ведь можно и кони двинуть, — произнес сам себе Витя. — Я больше так не могу. Надо идти выкидывать Серого.

Свои первые мысли Поддубный привык считать самыми верными, и в свете этого постулата составил предстоящий план действий. Он вылез из кузова, подошел к кабине, подергал ручку, отметил, что Серый не дурак — замкнулся. Пришлось стучать. Когда в окне нарисовался знакомый силуэт, Витя сделал страшное лицо и прошипел: — Открывай немедленно!

Серый послушно открыл и через минуту оказался на свежем воздухе. Конечно, Вите не совсем безразлична была судьба Серого, но не до такой же степени, чтобы замерзать самому?

Однако погреться долго не удалось: в замораживающем оцепенении произошла какая-то перемена. К кабине подошел Донецков и крикнул:

— Поворачивай свою машину на правую сторону и разворачивайся к бою. Основное направление — 15–00.

И спереди и сзади уже слышался рев сползающей с дороги техники; изо всех немыслимых щелей посыпался личный состав батареи. А Поддубного уже разыскивал Рустам:

— Витя! Стрелять будем с закрытой огневой. Доставай и ставь буссоль.

Ну, буссоль так буссоль. Лейтенант взглядом нашел в предрассветных сумерках рядового Лисицына:

— Тащи мою буссоль сюда!

А сам кинулся к «Уралу» — за вещмешком. Там ему и нужен-то был всего один предмет — фонарь. Прибор «Луч» с незаряженными аккумуляторами Витю совершенно не прельщал; да и не положен был «Луч» к буссоли; поэтому Подгорный предпочитал свой фонарик, в крайнем случае, спички.