Здесь же, у бочки, Клюшкин все-таки был пойман так нелюбимым им капитаном Куценко, и понуро отправился выполнять какую-то оперативно-тактическую задачу. А Витя отправился «домой»: погулял, пора и честь знать. Солнце стояло уже высоко, а ровным счетом ничего не происходило; даже исчез куда-то капитан Донецков. Честно говоря, Вите он нравился несколько больше, чем все остальные знакомые ему капитаны: он не прикалывался над «пиджаками», не читал нудных нравоучений, не демонстрировал свое кадровое презрение; он был более равнодушен, надо сказать, но, по крайней мере, не действовал на нервы. ПУО он оставил, оно одиноко лежало на снарядном ящике, всеми брошенное и забытое. Расчет сержанта Волкова, как и предполагалось, пытался сварить суп из консервов. Сильные порывы ветра старались задуть костер, но люди были упрямее: они сели так, чтобы своими телами защитить пламя. Ноги у них «горели», а спины «коченели». Сколько будущих радикулитов и остеохондрозов получили здесь свой первый толчок, кто знает?

Витя потолкался около костра, послушал разговоры: ничего интересного. Сам ответил на пару мелких вопросов, а так как пристроиться было не на что, то лейтенанту скоро надоело сидеть на корточках, и он отправился в уже знакомый кузов «Урала». Там было несколько теплее, чем на улице, и хотя под брезентовым тентом свободно гуляли сквозняки, Витя сумел уснуть на той же самой скамейке, что и прошедшей ночью…

Просыпался он долго. Спросонья даже не сразу сообразил, где находится. Потом вспомнил, и сердце защемило: солнце покатилось к закату, а в это время суток Поддубный всегда испытывал упадок сил и депрессию — такова была особенность его психики. Вставать не хотелось, тем более вызывала отвращение мысль о том, что, возможно, надо что-то делать по службе. Но и неизвестность тяготила: проспал он часа два, а за это время могло произойти что-нибудь существенное.