— Собрать тебя?

Приходит соседка, говорит маме:

— Они уже близко… Я подготовила книги, которые надо сжечь…

На постели поднимается отец. Я думал, он спит. Вчера у него опять был тяжелый приступ.

— Ивановна, убирайся! — кричит он. — Русский немцу Москву никогда не отдаст!

Голова отца падает на подушку, и я еще раз слышу его голос, в последний, как потом оказалось, раз:

— Вон!

Мой отец был простым, очень рядовым человеком, из тех, кто на анкетный вопрос «происхождение» писал: «из мещан». Да, он был из мещан. Он ходил молиться в церковь. Он рос и воспитывался до революции, и многое у него осталось от прошлого.

Но он не был человеком прошлого.

Я не знал никого из родных и близких, кто бы так радовался успехам страны, кто бы был так одержим ими, как мой отец.

Когда в 1938 году проходили первые выборы в Верховный Совет, к нам пришел агитатор, рабочий часового завода. Он сел за стол и стал рассказывать о том, какая хорошая советская власть.

Отец слушал, а потом сказал фразу, которую я навсегда запомнил:

— Советская власть — лучший за себя агитатор.

Некоторые родственники считали его чудаком. Приглашали его в гости, а он отвечал:

— Не могу сегодня: челюскинцев встречаю.

Встречал он и Чкалова, и Громова, и ни одно московское торжество не могло пройти без его участия.

Особенно он любил воздушные праздники.

Вставал рано, поднимал меня, и мы вместе отправлялись на Тушинский аэродром.

Половину пути висели на трамвайной подножке, остальную проделывали пешком. После этого у меня сильно ломило ноги, но я не жаловался. Был строгий уговор: «Не пищать!»

И вот я слышу:

— Ивановна, убирайся! Вон!

Другого от отца ожидать было нельзя.

Я должен прощаться, трогаю руку отца, но он не чувствует. Ему опять плохо.

— Посидим перед дорогой, — говорит мама.