Близилось время отправления поезда. Пассажиров на перроне стало еще больше, особенно немцев. Носильщики тащили за ними огромные чемоданы. Среди отъезжающих было много женщин. У передних вагонов столпились военные. Вероятно, ждали высокое начальство, потому что вдруг появился комендант вокзала, тучный майор с одутловатым красным лицом выпивохи. Из последнего вагона кого-то опять высадили. На сей раз хилую, рябую бабенку. Очутившись на перроне, она опустилась на узел и громко расплакалась. Венгерские солдаты сели в поезд, поляки занервничали и — лишившись естественного прикрытия — разбежались в разные стороны. Станецкий даже и не заметил, как и куда исчезли женщины. Он остался один. Наконец решил, что хватит мозолить глаза кондукторам, улучил момент и, когда один из них, ближайший, отвернулся, быстро и уверенно вскочил в первый попавшийся вагон. Там сидели венгры, уже успевшие разместиться по купе. Они открывали свои сундучки, громко разговаривали и пили водку. Весь вагон пропитался смрадом солдатских сапог, едким запахом пота и табака.

День обещал быть погожим и жарким. Над крышами и башнями города неподвижно зависло небо; оно проглядывало сквозь арку вокзала, серое, набухшее густым дымом. Унылый и безжизненный вид. По коридору поспешно протискивались нелегальные пассажиры, выискивая закутки, откуда можно было легко увидеть приближающегося кондуктора и в то же время незаметно улизнуть. Зычный голос грохотал под сводами перрона: «Achtung, achtung!»

Неожиданно Станецкий услышал за спиной сдавленный шепот:

— Чего встал? Здесь нельзя стоять.

— Ты что, спятил? — зашипел второй голос.

Станецкий обернулся и увидел перед собой двух пацанов в поношенных и вылинявших гимназических куртках.

— Двигай вперед, — повторил парень, — оттуда удирать лучше.

Станецкий начал безропотно протискиваться сквозь толпу солдат к переднему тамбуру. Мальчишки никак не могли успокоиться.