Мы с Валькой переглянулись:

— По-моему, он хочет, чтобы мы копали яму.

— Это зачем ещё?

Немец гавкнул что-то ещё раз, уже куда грубее: мол, не переговариваться, а живо копать. Мы ещё раз беспомощно посмотрели друг на друга и взяли лопаты. Немец переложил пистолет в левую руку, а правой указал на место, где рыть.

Мы начали ковырять землю. Тупой инструмент заскрежетал по камням. Я стал ритмично тыкать лопатой, изображая усердие, так, чтобы руки механически делали своё дело, а голова была свободна для привычного трюка.

Выглянул снаружи, нащупал смерчик ближайшего к нам немца и вдруг — со всей ненормальной яркостью своего объёмного зрения — увидел, как со стороны наших щёлкает выстрел, и к нам летит пуля. Я тут же открыл глаза и даже покачнулся от того, как резко сменилась картинка перед глазами. Расставил руки в стороны и поморгал. Посмотрел налево. Валька лежал, его лопата валялась рядом. Вокруг его головы разливалось бурое пятно. Валька был мёртв.

Я перестал дышать и попятился задом с холма. Немцы стали отстреливаться, наши тоже продолжали палить. Я бросил лопату и понёсся прочь, не разбирая дороги. Немцам было явно не до меня, и я ушёл.

Как долго я бежал — не знаю, но к тому времени, когда пришёл в себя, уже стемнело. Я остановился, сердце колотилось бешено, руки дрожали. Я сел у стены, пытаясь собраться, но вместо этого расплакался. Никогда в жизни мне ещё не было никого так жалко. Трупов я уже насмотрелся предостаточно, но это же был Валька.

«Валька, Валька, Валька… — думал я. — Что же это?..»

Чуть успокоившись, я решил идти дальше, к реке, чтобы в темноте переплыть к месту, где мы оставили куртки и сапоги. Пора было возвращаться.

Было захотел опять осмотреться снаружи, чтобы засечь патрули по смерчикам, но как только я попытался прислушаться к ощущениям, так снова увидел чёрную Валькину голову на фоне красного пятна. Меня вырвало.