Откашлявшись и отплевавшись, я понял, что идти придётся, глядя своими глазами. И медленно зашагал прочь из города, дрожа и давя всхлипывания.

Прошёл я немного: выскочил на перекрёсток и буквально наткнулся на лучи фонариков — патрульные подошли сразу с двух сторон. Бежать было глупо — пристрелят.

Немцы приблизились.

— Куда идёшь? — спросил один по-русски.

Я посмотрел на него, наверное, самым глупым взглядом на свете, подумал, вынул яблоко, которое всё ещё лежало за пазухой, и стал объяснять, что ходил рвать яблоки. Но получалось плохо, сбивчиво, и немец, поглядев на меня пристально, приказал мне следовать в направлении, которое указал стволом автомата — вниз по улице. Страшно не было: я привык, что просто так патрульный не станет убивать мальчишку. Я плёлся вперёд, понукаемый немцем и продолжал думать о Вальке.

Из дома-штаба вышел другой солдат. В его петлицах я различил эсэсовские молнии. Обменявшись парой слов с патрульным, он схватил меня за руку и потащил через арку во двор, что-то крича. Я покорно следовал за ним. Он дотолкал меня до места, где я разглядел совершенно чёрную при свете луны яму, заставил встать к ней спиной и достал пистолет. В тот момент я по-прежнему не чувствовал страха, только спокойно наблюдал: вот, мол, у немца не вальтер, и не парабеллум, а наш ТТ. Распробовал, наверное. А дело, похоже, пахнет жареным, не выбраться мне.

Немец продолжал что-то кричать, размахивая пистолетом. Понимал я мало: различил только «рус шипион», «партизан» и ещё, кажется «откуда пришёл». Внезапно у него в глазах что-то изменилось. Я увидел только мушку на стволе пистолета — прямо перед собой. Почувствовал будто бы сильный удар в челюсть и полетел в яму. Упав на дно, я перевернулся на живот.

И, должно быть, умер.