В немце было хорошо. Прекратил ныть палец, желудок перестало сводить от голода. Во рту у немца противно пахло — за обедом он съел две дольки чеснока — но этот запах показался мне лучшим на свете. И главное, какая удобная, прекрасная у немцев форма.

Я подумал это и удивился. Потому что, вообще говоря, это странно. Чего вдруг я, немецкий рядовой, сейчас стал радоваться этой проклятой форме, она же мне три месяца назад как досталась не по размеру и… Так, нет-нет, надо сейчас отвернуться и пойти по вот этой улице, окаймляющей парк. В сторону. Там, справа, шагают Костик и Валька, я не должен их увидеть.

— Siegfried, wo laeufst du denn hin?

Понятия не имею, что это значит. Хотя нет, имею: «Зигфрид, куда это ты попёрся?». И действительно, куда это я?

Усилием воли затыкаю мысли немца. Его смерчик, не достигая головы, клубится сердитым облаком, как дым вонючей папиросы, которую курил токарь дядь Саша, живший на этой улице. «Где он сейчас, дядь Саша?» — злобно думаю я, а сам упрямо шагаю зигфридовскими ногами, левой-правой, левой-правой. Сзади догоняют мои товарищи, кто-то теребит меня рукой. Я дёргаю плечом, сбрасываю руку, отбегаю ещё дальше, сколько могу, оборачиваюсь — всё! Отсюда мальчишек не видно. Падаю на колени, нагибаюсь, скрывая удивлённое лицо от товарищей, сую два пальца в рот, давлю на язык, вылетаю из смерчика, — и язык перестаёт быть моим.

И снова палец начинает болеть, ритмично, в такт шлёпающей по брусчатке ноге. Впереди Валькина спина. Мы входим в парк, где-то сзади слышно, как рыгает Зигфрид, но Валька не замечает этого — он уже шуршит босыми ногами по траве.

Дальше — проще. Мы пересекаем парк, впереди две улицы, отделяющие нас от нейтральной полосы. Слева и справа я замечаю чьи-то смерчики. Быстро отвожу солдата справа и ныряю в голову тому, кто слева. Отвожу немца, собираюсь ещё раз осмотреться по сторонам, но решаю не торопиться и остаюсь в его теле: он стоит один, и он офицер.