– Дас ист коньяк!

Хозяйка что-то шепнула Фране, и та вскоре подала четыре миниатюрные рюмки на тонких ножках.

– Доктор Шарф угощает. Позвать солдата?

– Я сам, – сказал я и вышел во двор.

Мой Кононок, сидя на ступеньке крыльца, скучающе наблюдал за огневой позицией, где, видно было, сидели, лежали, курили его товарищи. На дворе было тепло, ярко светило весеннее солнце, над городком и долиной стояла полуденная тишина. Словно и не было войны. Я велел Кононку сбегать на огневую, принести хлеба.

– И там у Медведева тушенка была. Захвати баночку.

Кононок побежал на огневую, а я вернулся в вестибюль. Хозяева теперь покойно расположились в удобных креслах – беспомощные, старые люди. Франя бережно разливала коньяк.

– Немного подождем, – сказал я. – Сейчас принесут закусь.

– Немцы, как пьют, не закусывают, – тихо сказала Франя.

– А мы и пьем, и закусываем, – со значением произнес я. – Если есть чем.

– У нас вот ничего и нет. Прежде я на велосипеде за пайком ездила. Не знаю, как будет дальше...

– Все будет хорошо, – бодро заметил я. – Главное – война кончается. Американцы с запада идут. Уже близко. Так что и у вас – Гитлер капут!

Старики в креслах неподвижными старческими взглядами рассматривали меня, советского офицера, и я вдруг подумал, что в их глазах, наверно, выгляжу легкомысленным молодым обормотом. Похоже, мой победительный оптимизм их мало воодушевлял, у них были собственные заботы и свое отношение к войне, наверно, и к жизни тоже. Впрочем, теперь меня это мало занимало – я больше старался смотреть на Франю. Тем временем появился Кононок с буханкой солдатского хлеба и банкой свиной тушенки, которые аккуратно положил на край столика.

– О, америкен! – тихо произнес старик, заметив пятиконечные звезды на банке.

– Ленд-лиз, – сказал я.

– Ленд-лиз, ферштейн...

Франя принесла столовый нож, я решительно вскрыл консервы, а она отрезала от буханки несколько тонких ломтиков.