Но вот Прошка смолк и порывисто прильнул к стеклу. Восторженный взгляд его вдруг обострился и застыл. Я приподнял голову и вздрогнул: впереди на большой высоте летел самолет. Он оставлял позади себя белую борозду, будто пахал небо. Меняясь в лице, Прошка провожал его уже тоскующим взглядом.
— Как у тебя дела дома? — спросил я, чтобы отвлечь его от самолета.
— Жалко, не встретил сына, — ответил успокоившийся Прошка. — Улетел куда-то на край света. Год назад я виделся с ним. И знаете, какой он, чертяка, номер выкинул? — Прошка оживился. — Надел мою синюю фронтовую шинель и говорит: «Отец, смотри, по плечу». — В глазах Прошки сияла радость.
Вот и развилка дорог. Прошка приподнял брови, и вновь весело блеснули его глаза.
— Ну, штурман, давай курс!
И что-то близкое, родное захватило душу той сладостной болью, без которой жить невозможно.
МАРШРУТ НЕИЗВЕСТЕН
Перед командиром эскадрильи Бочкаревым Журавлев преклонялся — чародей, а не летчик. И вдруг: шевретовые перчатки — о землю, шлемофон — с головы. Бочкарев клянет ночь. А она самая обычная — с облаками и звездами. Но что ночь для такого летчика, как Бочкарев? Она для него и существует. Сам же называл ее матерью родной. Улетая на задание в далекий вражеский тыл, одного только и желал — была бы она потемней.
Бочкарев расстроен. Усталой походкой, неестественно ссутулившись, молча пошел на командный пункт. Журавлеву даже показалось — комэск постарел за одну эту ночь. И было у него такое чувство, будто сам летал с Бочкаревым на боевое задание. Вхолостую проутюжил небо, а теперь не знает, что сказать в оправдание. Ведь из-за него не подняли в воздух полк, а может, и дивизию.
Это теперь Журавлев имеет свой экипаж. А было время — сидел на правах второго пилота рядом с Бочкаревым. Летал с ним над Пруссией, Румынией и даже на Берлин. Все доподлинно знал о жизни командирского экипажа, законно и не без гордости называл его своим.