Почему же ему не по себе и как-то неловко, будто он взял чужое? Он старался отогнать эту неловкость, старался думать о хозяйстве, о семье, в глазах которой он был героем.
— Эх, молотить будем! Хорошо купил машину, прямо даром. Правда, и неважная же была штука!
Машина готова. Молотилка красная, мотор зеленый, спицы красные в полосах и черные колеса. Обмолотит он хлеб трех имений и двадцати мелких усадеб, сделает на худой конец тысяч пять центнеров. А зимой будет пилить дрова у Фридлендера. Уже и пилу высмотрел в прейскуранте. Придется только немного изменить конструкцию, так, чтобы рабочему не приходилось руками касаться полена. Ну, да уж он придумает какое-нибудь приспособление. Чудесно будет! Лишь бы эта бешеная горластая собачонка — мотор — пролаяла всю молотьбу так, как сегодня.
Было далеко за полдень. Томила июльская жара. Мальчишку-ученика он послал в лавку за папиросами. Решил сегодня не пробовать мотора. Пусть высохнет краска. А послезавтра устроит пробную молотьбу. Снопы будет подавать местный мельник. Он понятливый человек, скоро научится. Не будет портить машину, растягивая пас.
— Ну, ладно!
Расправил одеревеневшие руки. Отшвырнул кисточку и вытер пальцы о тряпку.
Солнце уходило на покой. На соседние заборы и верхушки фруктовых садов легли золотисто-желтые полосы. В слуховых окнах крыш, как раскаленная сталь, блестели стекла. Листья дикого винограда, обвивавшего крыльцо, купались в мягком свете заката. На улице звенели бубенцы возвращающегося с пастбища скота.