Кисет Миколы служит предметом частых насмешек Куралесина. Он называет его и чувалом, в который полпуда муки войдет, и девичьим кокошником, и даже чертовой рукавицей. Но Микола привык, не сердится.

Куралесин тянет руку к его кисету.

— Дай-ка из твоего табачного вещмешка закурить.

Они оба закуривают.

— Прислали учора пополнение. Матроса одного, а у него рука на привязки ще высить, та двух хлопчиков. Курсантики. Шо у мене — госпиталь чи дитячий сад?

— Ну, это ты, Микола, напрасно… Матрос для Сталинграда — солдат первый сорт. Их фрицы боятся, полосатой смертью называют. Мне приходилось с ними воевать вместе. В штыковой перед ними никто не устоит.

— С виду вин глыба, та шось смурный ходить и вовком на усих дивиться. Мабуть, думку мае, як ему на флот податысь…

— Чего ему флот, раз пришел сюда раненый воевать. Ты это зря. А что хлопцы молодые — не беда! Здесь все скоро воевать учатся.

— Знаемо мы цих моряков. Був у мене один. Хватанув я з ним горя.

Горицвет сердито стряхнул пепел с цыгарки, увидев заместителя, подозвал.

— Пиды, Кукуев, прыглядись до нового поповнения. Спытай, хто воны, откуда, взнай, шо за настроение у них. Завтра нам з ными на штурм идты.

Кукуев ушел выполнять приказание.

— Як думаешь, Артэм, чи мени удоль проулка вдарить на цей особняк, чи, може, с подкопа? Саперы для себе рылы, та бросылы, а я запрымитыв.

Куралесин почесал затылок.

— С переулка тебе особняка не взять. Мои пробовали. Не вышло. У них огонь перекрестный, из дзота бьют. С подкопом вернее будет, — он зевнул широко и, устроившись удобнее у дыры, откуда пробивались лучи осеннего солнца, зажмурился.

— А что у тебя за моряк был? — спросил Куралесин. — Не помню что-то. О нем ты мне никогда не рассказывал.