Разведку боем, проведенную нашими армиями на ряде участков, они приняли за неудавшиеся наступательные бои с ограниченными целями или как явную хитрость для дезориентации. И видели во всем этом прежде всего пропагандистский маневр, стремление поднять настроение засидевшихся в обороне и истощенных до предела русских войск. И немцы, и румыны, одураченные пропагандой, непоколебимо верили этим басням своих военачальников.
Грязные, голодные, вшивые, сгорбленные от холода, пленные румыны и немцы, захваченные накануне дня прорыва, уничтожавшие с волчьей жадностью красноармейские щи, с наслаждением курившие русский самосад, с легкостью, граничившей с детской наивностью, на допросах и в беседах искренне сомневались в силах русских войск и их наступательных возможностях. Не знали они, что все позиции, все огневые точки, блиндажи, дзоты и различные заграждения уже распределены для уничтожения. Одни бомбами и снарядами, другие снарядами и минами, третьи минами и пулями, четвертые пулями и гранатами, именуемыми кратким и беспощадным словом на войне — огнем пехоты, артиллерии, авиации, танков, огнем, уничтожающим все живое и мертвое.
До самых последних минут перед началом артиллерийской и авиационной подготовки идут приготовления к атаке. Непрерывно проверяется готовность всех: от рядового бойца до самого высокого военачальника.
Эта ночь в канун 19 ноября перед наступательной «бурей» прошла для командиров и штабов в бессоннице. Бойцы получили право уснуть, чтобы накопить силы, но редко кто из них спал в ту полную тревог и ожиданий ночь… Одинокие наблюдатели и часовые на своих постах с беспокойством всматривались во тьму, прислушивались к любому шороху. Каждый по-своему оценивал одиночные выстрелы, следил за огненными трассами пуль, вспышкой каждой ракеты. Но противник даже по самой придирчивой фронтовой оценке вел себя спокойно…