— К сожалению, этого нельзя забыть. Но лучше бы ты тогда вместе со мной пошел на дно…

— Это было бы совсем ни к чему. Погибнуть — не фокус. Надо уметь жить…

— Не всякий может и умереть по-человечески.

Борис поморщился:

— Все это слова. А жизнь одна.

— Нет, это не только слова. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Помнишь?

— Ну и что? Испания была далеко, все повторяли красивую фразу — и я тоже…

— Подлец… Какой ты подлец!

Вновь где-то позади послышалась стрельба — на этот раз еще ближе. Борис встал.

— Ну, так вот. Я тебе всегда был другом — ты это знаешь. Бывало, правда, иногда… Ну, да ладно, мелочи то все. И теперь я тебе говорю как друг. Не хочешь слушать меня — прощай. Только имей в виду: еще немного — и будет поздно.

Втянув голову в плечи, Борис оглянулся по сторонам. На поляне по-прежнему стояли три танка. Около них расхаживали немцы. А лес, казалось, вымер. И несколько увядших листьев, устало упавших наземь, лишь оттеняли воцарившуюся вокруг неподвижность.

…Когда Лужин сообразил, что же в конце концов произошло, Перцев был уже на другом берегу ручья и быстро шел среди кустарника. Вот он вышел на поляну и поднял вверх согнутые в локтях руки. Он шел, сутулясь, не оглядываясь назад, на виду у всех, кто еще был здесь, на опушке леса…

Кровь хлынула в лицо Лужину, в одно огромное чувство смешались ненависть, стыд, презрение, боль. Он посмотрел в одну сторону, в другую… Рядом никого. Но метрах в тридцати от него вдруг мелькнула среди пожелтевшей редкой листвы серая шинель. Несколько секунд, и на поляне показался еще один солдат. Так же, как и Борис, сутулясь и подняв руки, он шел к танкам.

Задыхаясь, Леонид схватил карабин, передернул затвор, припал щекой к холодному ложу. И вот уже в прорези мушки колышется вещевой мешок.