— Замуж, говорят, вышла Ольга… А вот это помнишь? — Борис расстегнул карман гимнастерки, достал блокнот в твердой обложке, вынул из него по трепанную по краям фотографию.

Это был любительский снимок. Между двух молодых парней, обняв их за плечи, стояла тоненькая, белокурая девушка. Все трое улыбались.

Лужин долго рассматривал знакомую фотографию, потом возвратил ее Перцеву.

— Моя дома осталась… Мать сбережет…

Борис криво усмехнулся.

— Фотографию-то сбережет, а вот сына… Что дальше делать будем, Леня?

Лужин пожал плечами.

— Дождемся ночи. А там пойдем к фронту.

— А где он, фронт? Ты знаешь? Может, и нет его больше. Видел, как прут? Не угонишься.

— Остановятся…

— Это, кто знает. А вот наткнешься на немцев — и конец. — Борис снова полез в карман, вытащил аккуратно сложенный листок бумаги. — Читал?

Лужин увидал одну из часто встречавшихся ему немецких листовок.

— На кой черт ты ее таскаешь?

— Я, брат, много передумал за эти дни. И знаешь, по мне уж лучше плен, нежели пуля в лоб, так ни за что, ни про что. Ведь и разговаривать не станут, коль встретятся.

— Да ты что…

— Разве я виноват, что здесь вот оказался… один… Вон видишь, машут пока, зовут, — он кивнул головой в сторону танков. — Потом снова начнут стрелять. Осколок дурной заденет — и подыхай как собака… никому не нужный. Воды даже никто не подаст…

— Да ведь это же… — Лужин запнулся, не находя нужных слов.

— Знаю, знаю. Сейчас начнешь: измена родине, предательство. А кого я предал? И, можно подумать, тебе жизнь надоела? Впрочем, надоела — стреляйся. Все равно больше делать нечего. — Борис говорил зло, резко бросая фразы. Кивнув на лежащий рядом с Лужиным карабин, он презрительно скривил губы и деланно засмеялся: — На это надеешься. Как же, выручит!