Как-то в библиотеке Смолину встретилась книга про пограничника Карацупу и его собаку Индуса. Залпом проглотил книгу. Снова прочитал, но уже не торопясь, вдумываясь в каждое слово, фразу.

Эх, стать бы таким следопытом, разведчиком, как Никита Федорович Карацупа! Стать бы… А разве это так уж и неосуществимо?

В конце концов, не боги горшки обжигают. И Карацупа когда-то учился на таких вот курсах, и он начинал свою службу инструктором на дальневосточной заставе…

С вещмешком за плечами и Джеком на поводке возвращался Смолин на заставу. На развилке дорог оставил дребезжащий кузов попутной полуторки. «Пошли, Джек, тут уж не очень далеко».

Рядом с заставой — вековой, в три обхвата, порыжевший дуб. Но чьи-то могильные холмики выросли под дубом? Не было их тут. Смолин подошел и остолбенел, весь напрягся. «Старшина Морозов. Рядовой Платонов» — прочитал имена захороненных.

Ноги едва держали. Вроде деревянные, не свои, ноги. И дышать стало нечем, совсем нечем. Морозов… Платонов… Нет, это невероятно, немыслимо!

Долго стоял Смолин, ошеломленный. Не помня себя, спотыкаясь на ровном месте, побрел к заставе. Потом уж узнал: Морозов, взяв с собой Платонова, поехал на мельницу за мукой; из засады на них напали оуновцы…

Плакать, конечно, не мужское дело, но сердцу не прикажешь. Нет, не прикажешь…

В ночном наряде

1

Бесконечной лентой контрольно-следовой полосы тянется по лесам, по горам, полям граница Советского Союза. Пограничники слышат неумолчный шум дальневосточной тайги, грозный рокот Тихого океана, видят раскаленные барханы выжженной солнцем пустыни и холодные заснеженные вершины Памира…

Граница… Это короткое, но емкое слово подтягивает, заставляет быть строже, требовательней к своим поступкам, к своему поведению. Слово это звучит тревожно, волнующе. В нем будто шелест камыша, крадущиеся настороженные шаги, таинственные тени…