Тимофей переходил с украинского на русский, снова на украинский.

Отошли, сели в сторонке.

– Думку я все гадаю, Вадим... Куды ж японци, бисовы диты, ховаются...

– Завтра, может, накроем, – сказал Вадим.

– Твоими устами мед пить, хлопец!.. Может, и так. Но, я думаю, где-то у них авианосец ходит. Доберусь я до него, помяни мое слово...

Майор приказал разойтись по машинам. Разговор оборвался, сговорились, если удастся, повстречаться в Кантоне.

– О, там уж мы побалакаем вволю!.. Будь здоров, казак!

В Кантон прилетели к вечеру. Вышли из самолетов словно в парильню, ощутили оранжерейно-влажную духоту тропиков, напоенную парфюмерными запахами трав, цветов, гниющих растений. Поселились в отеле на другой стороне Жемчужной реки. До пристани ехали в автобусах через город, запруженный толпами людей, вдоль бесконечных лоджий, тянущихся из квартала в квартал. А в глубине их, отгороженных от улицы приземистыми колоннами, кустарные мастерские, лавочки, маленькие, как чуланы, харчевни, магазины. Не город – сплошной универмаг или бесконечный прилавок, загроможденный всякой всячиной: овощами, кокосами, плетеными корзинами, вяленой и живой птицей, метлами, самодельной обувью, тряпьем, сувенирами... Из лоджий толпа выплескивалась на улицу, говорливая, праздная. Всюду неумолкаемый гомон – крики бродячих торговцев, звонки рикш, гул голосов.

Через Жемчужную плыли на пароходике вдоль берега, вдоль джонок-жилищ, загромождавших реку. Уже смеркалось, было время прилива, и река текла вспять, маслянисто-черная и стремительная.

Отель стоял на узкой набережной, поросшей гигантскими, в три обхвата, баньянами.

В банкетном зале летчиков ждали накрытые столы, бесшумные слуги теснились у входа.

– Администрация не скупится на расходы, – бросил Антон, иронически разглядывая богато сервированный стол с цветами, крахмальными салфетками, тарелками с позолотой.