— А если бы ты, Маратик, покончил с собой шампуром в глаз, — так еще пошутил раздухарившийся после третьей бутылки вина Сталин, — то партия имела бы в активе чучелу Цыклопа!

— В пассиве, Иосиф! — поправил Киров, не до конца прочувствовав каламбур.

На что Иосиф и вовсе нехорошо пошутил.

Варя доела кашу, выпила чаю, посуду вымыла, быстро собралась, глянула в зеркало, поморщилась. Наклонилась к маме: ритмичное, спокойное бу-бу-бу; кажется, еще чуть-чуть, и можно разобрать слова. Стукнулась в дверь напротив:

— Генриетта Давыдовна, вы Кима через полтора часа разбудите, чтобы бежал в булочную на угол Разъезжей. Там последние дни регулярней завоз.

— Сан дут, ма шери! — откликнулась Генриетта Давыдовна, что означало: «несомненно, моя дорогая».

Она имела привычку вставлять слова из французского языка, который и знала-то не слишком хорошо. Тогда ее голос звучал как-то по-особому, чуть аристократично и устало. И голова на тонкой шее будто запрокидывалась, и руки едва заметно заламывались, а если на Генриетте Давыдовне была шаль, то шаль — запахивалась.

Будто бы Генриетта Давыдовна словами этими переносила себя на мгновение в другую жизнь, туда, где… Даже и неизвестно, что: ну салоны, что ли, сам Париж с бульварами, старый ли Петербург.

С началом войны она стала употреблять французские слова чаще.

Варенька и Ким Рыжков отоваривали карточки на всю квартиру (кроме, понятно, круглой единоличницы Патрикеевны). Варенька занимала очередь, но потом ей нужно было на работу, и Ким ее подменял.