Дорога, на которой мы очутились, была, конечно, уже шоссе, однако вполне приличная, так что даже наш автомобиль, который мы прозвали Камиллом и который имел привычку нервно взвизгивать, стоило ему попасть на рытвины, не стал на этот раз ни взвизгивать, ни стонать, ни похрюкивать. Мы проехали несколько километров. Солнце уже закатилось, и произошло то, что происходит всегда после заката: сперва; словно пеплом присыпало, а там уже сплошная! серость. В серых сумерках на горизонте обозначился лес.

– Видишь?- спросила жена. I

– Вижу,- ответил я.

– Место, думаю, подходящее.

– Совершенно с тобой согласен.

Камилл, утомлённый в тот день, надо полагать, более всех нас, дотянул наконец до вздымавшегося стеной леса. А лес был впечатляющий.

– На опушке палатку разбивать не будем, подадимся чуть дальше,- сказал я.

– Вон там между деревьями какой-то просвет,- заметила жена.- Может, полянка?

– Лучшего не придумаешь!- воскликнул я.- Давай, Камилл, жми на полянку!

И Камилл тотчас туда направился, умело маневрируя между толстенными стволами деревьев, в чём, откровенно говоря, я тоже ему помогал, покручивая временами туда-сюда баранку.

При свете фар (а, съехав с дороги на лесную прогалину, я зажёг фары, чтоб не нарваться случайно на острый пенёк или торчащий из земли корень, который мог бы повредить Камиллу покрышку), так вот, при свете фар поляна, на которой мы в конце концов очутились, произвела на нас необыкновенное впечатление. Могучие деревья, росшие по её краям и выхваченные из мрака лучами автомобиля, казались нам великанами. Чёрный бархат длинных теней лишь усиливал ощущение тайны, к которому примешивался какой-то трепет.

Впрочем, на переживания времени у нас не осталось. Надо было как можно скорее ставить палатку. Я заглушил двигатель и выскочил из машины. Вышла и моя жена. Мы посмотрели в нерешительности по сторонам и произнесли одновременно одно и то же слово: