Застыв на середине комнаты, Гитлер медленно и внимательно оглядел каждого из них, впиваясь в лицо своих генералов долгим гипнотизирующим взглядом, точно надеясь разглядеть так что-то ведомое лишь ему одному. Перед ним стоял Эрих фон Манштейн — умный, циничный и, по всей вероятности, наполовину еврей; недаром настоящей фамилией Манштейна была Левински — явно иудейская. По соседству с ним вытянулся Гейнц Гудериан — на вид не очень ловкий, но в действительности блестящий военный мыслитель и стратег. Однажды Гитлер уже отстранил его от командования, но потом понял, что не может обойтись без него. Он смотрел на Вальтера Моделя — грузного, сильно пьющего, но при этом умеющего, как лев, держать оборону. Рядом с ним стоял Герман Гот — седой, тихий на вид, но на самом деле настолько талантливый, что Гитлер доверил ему командовать крупнейшей танковой армадой, которую когда-либо собирали в истории человечества. Наконец, фюрер перестал изучать лица своих военачальников.

— Можете садиться, господа, — негромко произнес он.

Когда генералы и фельдмаршалы расселись, Гитлер сразу же приступил к делу:

— Господа, я отлично знаю, что думают некоторые из вас. Я согласен, мы действительно получили тяжелый удар под Сталинградом. В этой связи кое-кто думает, что мы должны теперь перейти к обороне.

Он с вызовом посмотрел на них, словно ожидая, что они выскажутся и начнут опровергать его. Но все молчали—даже обладавший взрывным темпераментом Гудериан, который лишь хмуро уставился в разложенную перед ним на столе карту.

— Однако мы не станем переходить к обороне. Так мы лишь подыграли бы большевикам, а я совсем не собираюсь делать что-то, что может помочь этой жидовской клике, которая правит сейчас Советской Россией. О, нет!

Он сделал паузу, с вызовом выдвинув вперед подбородок, точно произносил сейчас свою ежегодную, полную драматизма речь на партийном съезде в Нюрнберге.