Добрыня, как бы предвосхищая, что Магаров может недружелюбно отнестись к новоприбывшему, хотел было взять под защиту Оленича:
— Только прибыл и уже просит партийное поручение.
Магаров как-то неопределенно хмыкнул. Андрей поспешил объясниться:
— Инвалидов войны, ветеранов надо приобщать к делу. Хоть к какому-нибудь, чтобы совсем не зачахли. Попробую посоветоваться с ними, мобилизовать, так сказать, их боевой дух…
Магаров вроде одобрил сказанное.
— Но имейте в виду, — вдруг резко оборвал Оленича, — мобилизация должна идти на пользу колхозу, а не наоборот. Иначе и ты, и другие, такие же, окажетесь просто балластом. — И вдруг председатель повернулся к Добрыне: — А не пора ли нам избавиться от лишнего груза? Не создать ли первичную при сельском Совете? Обдумай, кого туда можно прикрепить, а я сегодня буду в райкоме, поговорю с ребятами из орготдела. Меня они поддержат.
Оленич хотел не реагировать на резкий тон Магарова, но подобное пренебрежительное отношение к себе стерпеть не мог.
— А вы, Николай Андреевич, к ветеранам относитесь как к старым хомутам, которым место в кладовке. Пусть висят и дотлевают. Мы не хомуты! Да и вы должны повернуться к людям, пострадавшим на войне, лицом. Двадцать лет уже прошло как закончилась война!
— Ну, конечно! До тебя тут никто не заботился о тех, кто проливал кровь на фронте. Ты наведешь у нас порядок, ткнешь нас мордой, как слепых телят, в материнское вымя вечной благодарности: только то и будем делать, что вам повышать пенсии, выписывать продукты, ремонтировать крыши и заборы, сарайчики и ворота, возить в больницы и думать о топливе для вас, выискивать корм для вашей личной худобы!