Оленич даже засмеялся — таким мальчишкой показался Магаров.

— Вижу, что вы хорошо знаете, что нам, инвалидам и ветеранам, нужно, значит, и напоминать не придется. Проблем нет!

И тут Магаров нахмурился всерьез:

— Как для начала, то ты ведешь себя слишком смело и заносчиво. Как бы не пришлось тебе укрощать свои амбиции. Ишь, как наскакивает! — повысил голос Магаров, уже обращаясь к Добрыне, словно давая понять, что нечего церемониться с этим инвалидом.

— Я не наскакиваю на вас, товарищ председатель, а защищаюсь. Мы, инвалиды, народ чувствительный: рана на месте недавно зажившей раны — особенно болючая и труднозаживаемая. Знаете, Николай Андреевич, что одно доброе слово человека, облеченного властью и доверием народа, быстрее залечивает душевную рану, чем всякие ухищрения медиков. А лихое слово — страшнее пули. Тоже знаете?

— Не надо нас учить. У нас много учителей без тебя, дорогой товарищ. И вообще, советую меньше вмешиваться в наши дела.

— Этого не обещаю, товарищ председатель. Если посчитаю нужным вмешаться, как коммунист, не пройду мимо.

Секретарь парткома покачал головой:

— Видно, что не дашь забыть о себе.

— Так точно!

Магаров раздраженно произнес:

— Здесь не стрелковая рота.

Председатель ушел, а Добрыня посоветовал Оленичу:

— Не дразни его. Вызвать его неприязнь, стать ему врагом — не трудно, ты попробуй ужиться с ним! Уживешься, будешь жить и еще в почете. Иначе станет трудно, не рад будешь, что связался. Сбежишь.

— Не сбегу, Илья Кириллович. Я надолго.

— Как знаешь, я тебе посоветовал по-дружески. Хорошо, что не заискиваешь, не заглядываешь жалобно в глаза…