Оленич ушел из парткома со смешанным чувством — и удовлетворения, и досады. Конечно, не хотелось ему вступать в схватку с председателем, тем более враждовать с ним. Но и в поддавки он не намерен играть. «Почему Магаров так разговаривает с незнакомым человеком? Неужели инвалиды его допекли? Но он ведь не давал ему повода для предубеждений и подозрений! А не Васько ли настроил его? Идея создания первичной при сельсовете была и раньше или появилась теперь? Странно! Не станут же из-за меня одного создавать первичную парторганизацию!»

Возвращаясь домой по тихой сельской улице, Андрей думал о том, что его появление здесь мало кого обрадовало, а это осложнит жизнь. Но отступать поздно, да и не к лицу ему: необходимо самому обустроить свое существование. Увидев здание сельсовета, решил побеседовать с Пастушенко, посоветоваться насчет работы. Но председатель первый заговорил об этом:

— Послушай, капитан, ты все равно как американский безработный. Хочешь мне помочь в одном деле?

— Я ведь говорил, что буду искать работу.

— Помню, что тебе нужна должность. В сельсовете есть одно место, но ставка, сам понимаешь, мизер. А мне надо навести порядок с запасниками, с приписниками, призывниками. Будешь начальником военно-учетного стола?

— Согласен. За зарплату не волнуйся, сколько будет — столько и будет.

— Ну, ты снял с моих плеч неприятный груз: страсть не люблю писанину! Сегодня же свяжусь с полковником Ростовским. Это наш районный военком. Ты коммунист?

— Да, с сорок первого. В первый день войны получил партбилет.

— Ого! У нас таких нет.

— В парткоме я напросился на поручение — побеседовать с инвалидами войны. Думаю, что сельсовету тоже интересно знать, чем и как живут люди, пострадавшие на войне и оказавшиеся беспомощными, то есть не всегда способными обслуживать самих себя. Или тебе и депутатам все известно об этих людях?

— Если бы только об инвалидах да о ветеранах думать! Конечно, на сессиях и исполкомах рассматриваем их жалобы, письма, просьбы, чем можем помогаем.