Два первых танка тщательно приготовлены, прицелы выверены, как и положено перед стрельбой. Третий, новый танк имел… «дефект зрения».

Ермаков знал о нем, больше того, дефект этот был делом рук самого Ермакова — тайна, которая должна раскрыться после первого выстрела. Наводчики орудий его взвода — им поочередно стрелять из этого танка — обязаны выявлять самые коварные дефекты оружия быстро и безошибочно. Обязаны — в этом все дело!

Ермаков еще раз окинул взглядом новую машину, удовлетворенно улыбнулся.

Из люка соседнего танка показалась непокрытая черноволосая голова. Танкист вылез по пояс, перекинул снятый шлемофон с груди на спину, потянулся, будто после сна, жмурясь на низкое солнце.

— Петриченко! — сразу нахмурясь, окликнул Ермаков. — Почему задерживаетесь?

— Будьте покойны, товарищ лейтенант, поспею. На стрельбе, как и на обеде, без меня разве обойдутся?

Механик-водитель учебно-боевой машины Петриченко был хотя и трудяга, но хитрец, каких поискать. Танкисты дали ему прозвище «студент- расстрига», и, как всякое прозвище, оно говорило больше имени и фамилии. Петриченко бывал почтителен с прямыми начальниками, зато «несвоему» мог вежливо надерзить. Он наверняка задержался в машине под благовидным предлогом, чтобы избежать скучного инструктажа или работы, которая всегда сыщется для экипажей, не занятых стрельбой.

С Ермаковым шутить особенно не следовало — в роте это знали и сержанты и рядовые. Петриченко, конечно, тоже знал — и быстро надел шлемофон.

— Я ж по серьезному делу, товарищ лейтенант. Когда еще машину выводил на исходный, педаль малость хлябала. Сразу-то позабыл выбрать слабину…

— А что вы в своей жизни не забываете, Петриченко? Разумеется, кроме того, чтобы вовремя пообедать?