На бревенчатой стенке, во всю ширь ее, протянулся узкий лист бумаги, на котором был нарисован видимый в стереотрубу ландшафт, причем особо выделены предметы, служившие ориентирами, и разведанные цели. Это была артиллерийская панорама, разграфленная вертикальными линиями (соответствующими десяткам делений угломера стереотрубы) и горизонтальными, отмечающими дальности. Изредка взглядывая на эту панораму, Буранов уверенно крутил барабанчик поворотного механизма, наводя трубу то на одну, то на другую цель. Предметы на местности были мало похожи на рисунки панорамы, но это не смущало полковника: он привык к условным изображениям и творчеству «самодеятельных художников» — артиллерийских наблюдателей. Разведчики рисовали цветными карандашами неправдоподобно яркие, пряничные домики, шарообразные дубки и шестипалые елочки, но зато умели разглядеть то, что ускользнуло бы от глаз художника-профессионала. Буранов ничуть не удивился, когда вместо розовых домиков панорамы увидел на голом бугре едва различимые груды кирпича.

— Немного осталось от Тарунина, — сказал он. — Здорово поработала здесь артиллерия.

— Сначала разбомбили все немцы, — объяснил старший лейтенант Рябоконь. — Мы вели огонь уже по развалинам. А била наша артиллерия, действительно, здорово. Воронка на воронке. И то сказать — две артподготовки!

— Две артподготовки, два штурма... — задумчиво произнес Буранов, на миг отрываясь от трубы. — И никаких результатов!

— Никаких. Прямо заколдованное место! — сокрушенно вздохнул лейтенант.

— Заколдованное? Вполне понятно, что немцы так держатся за Тарунинские высоты. Это же их глаза. Кому охота глаз лишиться?

— Точно, — отозвался старший лейтенант.

И полковник, и старший лейтенант, и оба солдата очень хорошо понимали, что значит Тарунино...