Прогресс, прядая ушами, косился лиловым глазом на темно-зеленые заросли арчи и глыбы камней, мерно качая при каждом шаге головой, отгонял хвостом слепней, атакующих и коня, и всадника, неторопливо поднимался по усеянной щебенкой осыпи.

Цокот копыт, отражаясь от склонов, разносился далеко вокруг. Кайманов нет-нет да и повернет голову, по привычке окинет настороженным взглядом нависающие над тропой карнизы.

В зарослях вечнозеленой арчи звук копыт становятся глуше, ветви то и дело преграждают путь, словно стараются сбросить Якова с седла, но тропа неизменно выводит на открытое место, где так широк и приволен вид гор, где кажется, что весь мир так же безмятежен в своем нерушимом покое, как эти вершины, которые замерли в белесом от пыли и зноя среднеазиатском небе.

Над вершинами, так же как и десять и двадцать лет назад, пластали круги, широко раскинув крылья, два огромных беркута.

Привычная величественная картина никак не соответствовала душевному состоянию Якова, всему тому, что происходило сейчас на огромных пространствах под Ленинградом, Москвой, у самой Волги...

Даже здесь, далеко от фронта, на южной границе страны, неподалеку от тропы, по которой ехал Кайманов, гудело окутанное пылью шоссе с долетавшим сюда по боковому отщелку ревом моторов, запахом выхлопных газов.

Кайманов дал знак коноводу, свернул в отщелок, направил коня по выгоревшему бурому склону, перевалил седловину и оказался всего в каких-нибудь двухстах — трехстах метрах от цели своего пути.

Прямо перед ним поднималась на сопке пограничная вышка из бревен, поодаль — площадка таможни, за кустами турунги виднелось глинобитное строение контрольно-пропускного поста, рядом — старая казачья казарма с узкими окнами и у поворота дороги сложенное из огромных камней — песчаника на цементном растворе — круглое оборонительное укрепление с бойницами во все стороны, с подходившей к нему от казармы глубокой траншеей, закрытой на всем протяжении плитняком, присыпанным землей.